Обмен учебными материалами


EXISTENTIAL PSYCHOTHERAPY 7 страница



пример, ни у кого не вызывает сомнений, что женщины тоже ис­пытывают тревогу; акробатические усилия, требуемые для приложе­ния теории кастрации к женщинам, — это воистину большой спорт аналитической метапсихологии.

Мелани Кляйн открыто критиковала эту странную фрейдовскую инверсию первичностей: "Страх смерти усиливает страх кастрации, но не сходен с ним... поскольку репродукция — необходимый путь противостояния смерти, утрата гениталий означает лишение творчес­кой силы сохранения и продолжения жизни". Кляйн не разделяла также точку зрения Фрейда, что в бессознательном отсутствует страх смерти. Принимая более поздний его тезис о существовании в глу­бочайших слоях бессознательного инстинкта смерти (Танатоса), она утверждала, что "также присутствующий в бессознательном страх смерти противостоит этому инстинкту"99.

Несмотря на возражения Кляйн, как и Ранка, Адлера и других, устроивших "партизанскую войну", Фрейд сохранил свою точку зре­ния и стал основоположником культа отрицания смерти, продолжен­ного не одним поколением терапевтов. Ведущие психоаналитические руководства выражают и укрепляют эту тенденцию. Отто Фенихель утверждает, что "поскольку смерть субъективно непостижима, страх смерти всегда скрывает за собой другие, неосознаваемые идеи"100. Роберт Велдер полностью избегает упоминаний о смерти101, в то вре­мя как Ральф Гринсон кратко обсуждает смерть в контексте Танатоса, фрейдовского инстинкта смерти, лишь для того, чтобы отмахнуться от этого представления как от не более чем некоего любопытного эк­споната — теории смелой, но ненадежной102. Необходимая корректива была внесена лишь постепенно и трудами тех, кто находился вне фрей­дистской традиции (либо стремительно оказался вне ее).

Почему Фрейд исключил смерть из психодинамической теории? Почему не рассматривал страх смерти как первичный источник тре­воги? Очевидно, это не просто оплошность: страх смерти — понятие не столь скрытое и не столь ускользающее, и вряд ли Фрейд мог упу­стить его из виду (а не отверг сознательно). Он недвусмысленно выс­казывается на эту тему в 1923 г.: "Громкая фраза 'всякий страх есть в конечном счете страх смерти' едва ли имеет какой-либо смысл и, во всяком случае, не может найти подтверждение"103. Его доводы — столь же неубедительны, что и прежде: смерть невозможно по-насто­ящему вообразить себе — какая-то часть Эго всегда будет принадле­жать здравствующему наблюдателю. И вновь Фрейд приходит к тому же неудовлетворительному заключению, что "страх смерти, так же как совесть, является развитием страха кастрации"104.

Интересно также то, что игнорирование Фрейдом смерти распро­страняется исключительно на формальную теорию тревоги, вытесне­ния и бессознательного, иначе говоря, на представления о внутрен­нем устройстве — подшипниках, шестеренках и источнике энергии психического аппарата*. Всюду, где он дает себе волю, он смело и энергично размышляет о смерти. Например, в коротком проникно­венном эссе "Наше отношение к смерти", написанном в конце пер­вой мировой войны, он обсуждает отрицание смерти и попытку че­ловека преодолеть смерть путем создания мифов о бессмертии. Выше я цитировал некоторые из его замечаний о том, что благодаря своей мимолетности жизнь становится более богатой и насыщенной. Он отдавал себе отчет в формообразующей роли смерти по отношению к жизни:

Загрузка...

"Не лучше ли уделить смерти подобающее место в реаль­ности и в наших мыслях, признать несколько большее зна­чение нашей бессознательной установки по отношению к смерти, которую мы до сих пор столь тщательно подавляли? Этот шаг едва ли можно считать шагом вперед, к более высоким достижениям; в некоторых отношениях это даже отход назад — регрессия; но его преимущество состоит в том, что он позволит в большей мере считаться с истиной и вновь сделает для нас жизнь более приемлемой. В конце концов, принимать жизнь — первейший долг всех живых существ. Иллюзия теряет всякую ценность, если она затрудняет это. Вспомним старую поговорку: 'Si vis pacem, para bellum'. Если хочешь сохранить мир, готовься к войне. В духе вре­мени было бы изменить ее так: 'Si vis vitam, para mortem'. Если хочешь принимать жизнь, приготовься к смерти"108.

"Если хочешь принимать жизнь, приготовься к смерти" — Фрейд верил, что задача терапевта — помочь пациенту принять жизнь. Вся его терапевтическая карьера была посвящена этой задаче. Однако, если не считать процитированного афоризма, он за всю жизнь не ска­зал ни слова о подготовке к смерти и роли концепции смерти в пси­хотерапии. Почему?

Можно продолжать указывать на упущения Фрейда, на его слепые пятна до тех пор, пока отсутствие оппонента не вызовет чувство не­

*В возрасте 64 лет, в работе "По ту сторону принципа удовольствия" Фрейд наконец нашел место смерти в своей модели психики; однако даже здесь он говорил не о первичном ужасе перед смертью, а о воле к смерти: Танатос был назван одним из двух первичных инстинктов105.

ловкости. А вдруг он и здесь смотрел шире и дальше нас — во многих других отношениях это именно так? Может быть, проблема в его глазах казалась столь простой, что он не считал необходимым подробно ар­гументировать свою позицию? Мне кажется разумным внимательно изучить предпосылки позиции Фрейда. По моему мнению, он ис­ключил смерть из динамической теории по неосновательным причи­нам, проистекающим из двух основных источников: во-первых, из устаревшей теоретической модели поведения и, во-вторых, из не­утолимой жажды личной славы.

Невнимание Фрейда к теме смерти: теоретические предпосылки

Когда Фрейду было семьдесят пять лет, его спросили, кто оказал на него наибольшее влияние. Не задумываясь, он ответил так же, как отвечал всегда: "Брюкке". Эрнст Брюкке был профессором фи­зиологии в медицинской школе и руководителем Фрейда в краткий период его исследовательской работы по нейрофизиологии. Брюкке был тяжелым человеком, с прусской железной волей и ледяными го­лубыми глазами, внушавшим венским студентам-медикам изрядный страх. (На экзамене каждому студенту отводилось несколько минут для устного опроса. Если студент не мог ответить на первый вопрос, то остаток времени Брюкке сидел в суровом молчании, не обращая ни малейшего внимания на отчаянные мольбы студента и присутствовав­шего здесь же декана.) В лице Фрейда Брюкке наконец-то нашел сту­дента, достойного его интереса, и они в течение нескольких лет ра­ботали в тесном сотрудничестве в нейрофизиологической лаборатории.

Брюкке был важнейшим представителем идеологической школы биологии, основанной Германом фон Гельмгольцем и во второй по­ловине девятнадцатого века доминировавшей в западно-европейских медицинских и фундаментальных научных исследованиях. Базовый тезис Гельмгольца, унаследованный Фрейдом от Брюкке, был чет­ко сформулирован другим основателем школы, Эмилем дю-Буа Рай- моном:

"В организме нет других активных сил, кроме обычных физико-химических; для тех случаев, которые в настоящее время не могут быть объяснены действием этих сил, следу­ет физико-математическим методом находить специфичес­кий путь или форму их действия либо предполагать влия­ние других сил того же статуса, что и химико-физические,

неотъемлемо присущих материи и сводимых к притяжению и отталкиванию"107.

Таким образом, позиция Гельмгольца детерминистична и анти- виталистична. Человек — машина, приводимая в действие химико- физическим механизмом. В "Лекциях по физиологии" 1874 года Брюкке утверждал, что, хотя организмы отличны от машин благо­даря своей способности к ассимиляции, они тем не менее представ­ляют собой феномены физического мира, подчиняющиеся принци­пу сохранения энергии. Лишь в силу нашего неведения нам кажет­ся, что в организме действует множество сил. "Прогресс знаний све­дет их к двум — притяжению и отталкиванию. Все это верно также для организма, которым является человек". (курсив мой — И.Я.)108.

Фрейд принял эту механистическую концепцию организма и при­менил ее к построению модели психики. В семьдесят лет он сказал: "Моя жизнь была посвящена одной цели — 'понять, как устроен пси­хический аппарат, как взаимодействуют и противодействуют силы в нем'"109. Таким образом, ясно, чем именно Фрейд обязан Брюкке: фрейдовская теория, по иронии судьбы часто обвиняемая в ирраци­онализме, глубоко коренится в традиционной биофизико-химичес­кой доктрине. Фрейдовские теории дуального инстинкта, сохране­ния и трансформации энергии либидо, а также его железный детер­минизм зародились раньше, чем он решил стать психиатром: начало им положено механистической картиной человека у Брюкке.

Имея это в виду, мы можем с большим пониманием вернуться к вопросу об исключении Фрейдом смерти из моделей человеческого поведения. Дуальность — существование двух непримиримо проти­воположных базовых инстинктов — была тем основанием, на кото­ром Фрейд построил свою метапсихологическую систему. Доктрина Гельмгольца требовала дуальности. Вспомним тезис Брюкке: в орга­низме действуют две активные силы — притяжения и отталкивания. Теория вытеснения — исходный пункт психоаналитической мысли — ведет к дуализму: вытеснение означает наличие конфликта между двумя фундаментальными силами. На протяжении всего своего про­фессионального пути Фрейд пытался определить пару антагонисти­ческих инстинктов, или влечений, приводящих в движение челове­ческий организм. Его первый вариант был "голод и любовь", в виде противостоящих друг другу тенденций к сохранению индивиду­ального организма и к продолжению рода. Большая часть аналити­ческой теории основана на этой антитезе: борьба между Эго и вле­чениями либидо, согласно раннему Фрейду, была причиной вытес­нения и источником тревоги. Впоследствии, по причинам, не име­

ющим отношения к данной дискуссии, он понял, что эта дуальность несостоятельна, и предпочел другую — фундаментально присущую самой жизни дуальность жизни и смерти, Эроса и Танатоса. Одна­ко метапсихология и психотерапия Фрейда основана на его первой теории дуального инстинкта; ни Фрейд, ни его ученики (за един­ственным исключением Нормана О. Брауна110) не переформулиро­вали его труды в понятиях дуализма жизни и смерти. Большинство его последователей отказались от второй теории инстинктов, по­скольку она вела к величайшему терапевтическому пессимизму. Они либо остались в рамках первой фрейдовской диалектики либидо и сохранения Эго, либо постепенно приняли юнгианский моноин­стинкт — позицию, подрывающую теорию вытеснения.

В настоящем смерти нет; она — предстоящее событие, она лока­лизована в будущем. Чтобы воображать смерть, испытывать тревогу в связи с ней, необходима сложная психическая активность — плани­рование и проецирование своего "я" в будущее. В детерминистской схеме Фрейда сталкивающиеся между собой бессознательные силы, вектор которых определяет наше поведение, примитивны и инстин­ктивны. В психическом энергоэлементе нет места сложным психи­ческим актам, в которых будущее является объектом воображения и страха. Фрейд близок здесь к Ницше, считающему сознательное об­думывание излишним фактором в выработке поведения. Согласно Ницше, поведение детерминируется бессознательными механически­ми силами; сознательная мысль следует за поведением, а не предше­ствует ему; чувство управления собственным поведением — полней­шая иллюзия. Мы воображаем себя выбирающими свое поведение, поскольку этого хочет наша воля к власти, наша потребность воспри­нимать себя автономным, принимающим решения существом.

Таким образом, в формальной динамической теории Фрейда смер­ти не может быть места. Поскольку это будущее событие, не пере­житое и по-настоящему не представимое, оно не может существовать в бессознательном и, следовательно, не может влиять на поведение. Смерти нет места в поведении, сводимом к борьбе двух противопо­ложных первичных инстинктов. Фрейд стал пленником собственно­го детерминизма: он мог обсуждать роль смерти в порождении трево­ги и взгляда на жизнь у индивида лишь двумя путями — либо вне своей формальной системы (в сносках или во "внепрограммных" эссе, таких как "Мысли из времен войны и смерти"111 и "К вопросу о трех ларчиках"112), либо втискивая смерть в свою систему — рассматривая страх смерти в качестве разновидности какого-либо первичного страха (страха кастрации) или определяя волю к смерти как одно из двух фун­даментальных влечений, лежащих в основе всего поведения. Объяв­

ление смерти фундаментальным влечением не решает проблему: оно не позволяет рассмотреть смерть в качестве будущего события и ее роль как путеводного маяка, пункта назначения, финального завершения, которое обладает силой лишить нашу жизнь всякого смысла или же привести нас к аутентичной форме бытия.

Невнимание Фрейда к смерти: личностные причины

Чтобы прояснить, почему Фрейд оставался привержен теорети­ческой системе, которая, очевидно, ограничивала его интеллекту­альный полет и вынуждала к неорганичным решениям, я должен коротко сказать о нем как о человеке. Труд художника, математика, генетика или романиста существует самостоятельно, поэтому иссле­дование личной жизни ученого, художника или писателя — излише­ство, пусть зачастую занимательное и интересное, а порой даже ин­теллектуально поучительное. Но если речь идет о теории, которая претендует на раскрытие сокровенных глубин человеческого поведе­ния и мотивации, причем поддерживающие эту теорию факты про­исходят большей частью из самоанализа одного человека, — в этом случае как можно более глубокое изучение личности и истории этого человека — уже не роскошь, а необходимость. К счастью, в фактах недостатка нет: о Фрейде известно, возможно, больше, чем о лю­бой другой современной исторической личности (за предположитель­ным исключением лишь Вуди Аллена).

Собственно говоря, материала о жизни Фрейда так много — от 1450-страничной исчерпывающей трехтомной энциклопедии Эрнес­та Джонса "Жизнь и труд Зигмунда Фрейда"113 до популярных биогра­фий114, изданных воспоминаний бывших пациентов115, томов опуб­ликованной переписки116, — что с его помощью можно обосновать сколь угодно невероятные гипотезы о структуре его характера. Для этого достаточно лишь подобрать соответствующие факты. И потому, caveat emptor.

По моему мнению, многое указывает на то, что свойственная Фрейду непреклонная решимость обусловлена его неутолимой жаж­дой славы. В биографии Джонса эта тема — центральная. Фрейд родился в "сорочке" (неразорвавшемся амниотическом мешке) — об­стоятельство, в народе всегда считавшееся предвестием славы. Его семья верила, что ему суждено стать знаменитым: мать, никогда в этом не сомневавшаяся, называла его "мой золотой Зигги" и пред­почитала остальным детям. Позже он напишет: "Мужчина, который был бесспорным фаворитом своей матери, на всю жизнь сохраняет

самочувствие победителя, ту уверенность в успехе, которая часто ведет к реальному успеху"117. Пламя этой уверенности было раздуто ран­ними предсказаниями. Однажды в кондитерской пожилой незнако­мец сказал матери Фрейда, что она подарила миру великого челове­ка; певец в парке развлечений выбрал маленького Фрейда среди всех других детей и предсказал, что он когда-нибудь будет министром. Оче­видная интеллектуальная одаренность Фрейда также подкрепляла эту уверенность. Он всегда был первым в своем классе в гимназии; бо­лее того, согласно Джонсу, он занимал столь особое положение, что его почти не спрашивали на уроках118.

Довольно рано Фрейд перестал сомневаться в ожидающей его судь­бе. В юности он написал другу детства, что его сочинение было удо­стоено выдающейся оценки, и добавил: "Ты и не знал, что перепи­сываешься с немецким стилистом. Советую тебе тщательно хранить мои письма — кто знает?.."119 Наиболее интересное заявление Фрей­да на эту тему содержится в его письме к невесте, написанном в двад­цать восемь лет (когда ему еще только предстояло обратиться к пси­хиатрии!):

"Только что я осуществил решение, которое остро по­чувствует одна группа людей, пока еще не родившихся и обреченных на неудачу. Поскольку ты не сможешь догадать­ся, о ком идет речь, я тебе сам скажу: это мои биографы. Я уничтожил все свои дневники за последние четырнадцать лет вместе с письмами, научными заметками и рукопися­ми моих публикаций. Только семейные письма сохранены. Твои, дорогая, ни минуты не были в опасности. Все мои старые дружбы и отношения вновь прошли перед моим взо­ром и покорно встретили свою судьбу... Все мои мысли и чувства о мире вообще и моем месте в нем, в частности, были сочтены недостойными сохранения. Они должны быть передуманы заново. И я записал довольно много. Но материал просто поглотил меня, как песок сфинкса, ско­ро лишь мои ноздри будут торчать над кипами бумаги. Я не могу покинуть этот мир, не могу умереть, пока не избав­люсь от беспокойных мыслей о том, что неизвестно кто может набрести на старые записи. Кроме того, все, что было в моей жизни до ее решительного перелома, до на­шего соединения и моего выбора призвания, я оставляю позади: все это давно мертво и заслуживает почетных по­хорон. Пусть себе болтают биографы; мы не станем облег­чать им жизнь. Пусть каждый из них считает себя правым

в своей "Концепции развития Героя": уже сейчас мне при­ятно думать о том, как они все будут заблуждаться"120.

В своем искании славы Фрейд стремился к великому открытию. Его ранние письма ошеломляют изобилием идей, которыми он ув­лекался и затем отбрасывал. Согласно Джонсу, он упустил славу, не доведя нейрофизиологические занятия своей юности до логичес­кого конца — создания нейронной теории. Второй раз он упустил ее в работе с кокаином. Эту последнюю ситуацию Фрейд описал в пись­ме, начинающемся так: "Здесь я могу вернуться назад и объяснить, как по вине своей невесты я лишился ранней славы"121. Затем он рас­сказывает, как однажды небрежно упомянул своему другу, врачу Карлу Коллеру, о наблюдавшемся им анестетическом действии ко­каина и затем надолго уехал из города к невесте. К тому времени, когда он вернулся, Коллер уже провел решающие хирургические эк­сперименты и прославился как первооткрыватель местной анестезии.

Мало найдется людей, чей интеллект по силе сравним с интел­лектом Фрейда, наделенного к тому же богатейшим воображением, безграничной энергией и неукротимым мужеством. Но достигнув полной профессиональной зрелости, он обнаружил, что несправед­ливая и капризная судьба закрыла перед ним путь к успеху. Брюкке вынужден был сообщить Фрейду, что венский антисемитизм прак­тически не оставляет ему надежды на успешную академическую карь­еру: поддержка университета, признание, повышения по службе для него исключены. В возрасте двадцати семи лет Фрейд должен был бросить свои исследования и начать зарабатывать на жизнь в качестве практикующего врача. Он изучил психиатрию и приступил к част­ной медицинской практике. У него остался единственный шанс прославиться — совершить "великое открытие"!

Фрейд чувствовал, что время и благоприятные возможности ус­кользают от него, и это, несомненно, объясняет его неблагоразум­ное поведение в связи с кокаином. Он прочитал, что южноамери­канские индейцы жевали коку для прибавления сил; он ввел кокаин в свою клиническую практику и в обращении к Венскому медицинс­кому обществу превознес благодетельный эффект этого средства при состояниях депрессии и утомлении. Многим своим пациентам он про­писывал кокаин; друзьям (и даже невесте) настоятельно советовал им пользоваться. И когда вскоре появились первые сообщения о кокаи­новой зависимости, репутация Фрейда в Венском медицинском об­ществе стремительно упала. (Эта история в какой-то мере объясняет невосприимчивость венского академического сообщества к последу­ющим открытиям Фрейда.)

Постепенно Фрейд с головой ушел в психологию. Как выразился он сам, проблема структуры психики стала его госпожой и повели­тельницей. Вскоре он разработал исчерпывающую теорию психоге­неза истерии. Его надежда на славу зависела от успеха этой теории, и появившиеся клинические опровержения сокрушили его. Фрейд описал этот провал в письме своему другу Вильгельму Флиссу в 1897 году: "Надежда вечной славы была столь прекрасна — так же, как уве­ренного благосостояния, полной независимости... и все зависело от того, получится с истерией или нет"122.

Частичные наблюдения не имели особого значения. Фрейд не был согласен на меньшее, чем всеобъемлющая модель психики. В 1895 году, еще на полпути между нейрофизиологией и психиатрией, он почувствовал, что открытие устройства психики совсем близко. Он писал в письме:

"Блоки внезапно исчезли, завесы упали, и стало воз­можным видеть весь путь от деталей невроза до регуляции сознания. Отдельные элементы встали на свои места, зуб­чатые колесики зацепились друг за друга — все вместе каза­лось машиной, которая через мгновение заработает сама по себе. Три системы нейронов, "свободные" и "связанные" величины, первичные и вторичные процессы, главная и компромиссная тенденции нервной системы, два биологи­ческих принципа внимания и защиты, индикаторы каче­ства, реальности и мышления, психосексуальный радикал, сексуальная детерминированность вытеснения и, наконец, факторы, определяющие сознание как перцептивную фун­кцию, — стали и остаются связанными одно с другим. Я едва сдерживаю ликование"123.

Для того чтобы открытие полностью соответствовало требовани­ям Фрейда, оно должно было обладать двумя качествами: 1) модель психики должна была быть исчерпывающей и удовлетворяющей на­учным критериям по Гельмгольцу; 2) это должно было быть ориги­нальное открытие. Фрейдовская фундаментальная схема психики, включавшая вытеснение, отношения сознания с бессознательным, базовый биологический субстрат мышления и аффекта, являлась творческим синтезом: ее компоненты не были новы (первопроход­цами на этом пути являлись Шопенгауэр и Ницше), но сама она была нова в своей законченности и приложимости к разнообразной чело­веческой активности, от снов и фантазий до поведения, формиро­вания симптомов и психозов. (О своих предшественниках Фрейд

однажды сказал: "Многие заигрывали с бессознательным, но я пер­вым вступил с ним в законный брак".) Полностью оригинальна энер­гетическая часть модели Фрейда (сексуальная сила, или либидо) — концепция постоянного количества энергии, проходящей в течение младенчества и детства через предопределенные, совершенно конк­ретные стадии развития, которая может быть связанной и несвязан­ной, катексироваться на объектах, выходить за заключающие ее рам­ки, блокироваться, смещаться; которая является источником мыс­лей, поведения, тревоги и симптомов. Это было большое открытие, и Фрейд яростно отстаивал его. Он принес в жертву теории либидо свои отношения с наиболее перспективными учениками, отошедши­ми от него, поскольку они отказались принять его новое открытие, выраженное в столь категорической форме, — центральную роль ли­бидо в человеческой мотивации.

Понятно, что тема роли смерти в человеческом поведении — как источника тревоги или как детерминанта мотивации — мало привле­кала Фрейда. Смерть не удовлетворяла ни одному из его личных ус­ловий: она не являлась инстинктом (хотя в 1920 году Фрейд объявил ее таковым) и не укладывалась в механистическую модель Гельмголь- ца. Роль смерти также не представляла собой ничего нового — соб­ственно говоря, все сказано в Ветхом Завете. Фрейд вовсе не стре­мился присоединиться к длинной веренице мыслителей, уводящей к началу времен. "Вечная слава", как он любил выражаться, от это­го не приходила. Она могла прийти в результате открытия совершенно неизвестного дотоле источника человеческой мотивации — либидо. Едва ли стоит сомневаться в том, что Фрейд верно описал важный фактор человеческого поведения. Его ошибка заключалась в гипер- катексисе, в категорическом утверждении первичности либидо. Он дал одному аспекту человеческой мотивации абсолютно приоритет­ный статус и исключительное положение, сведя к нему все челове­ческое, у всех людей и во все времена.

Альтернативные теории

Встречные теории не замедлили появиться. Наиболее творчески одаренные ученики не приняли теорию либидо. В 1910 году Карл Юнг, Альфред Адлер и Отто Ранк предпочли лишиться благоволения маэстро, нежели разделить его механистическую, основанную на ду­альном инстинкте, картину человеческой природы. Каждый из от­ступников выдвинул альтернативный источник мотивации. Юнг по­стулировал монизм духовной жизненной силы. Адлер акцентировал

тревогу маленького и беспомощного ребенка о выживании в мире гигантов-взрослых, в полностью объемлющей его среде. Ранк под­черкнул важность тревоги смерти и создал представление о человеке, вечно разрываемом двумя страхами — страхом жизни (с неотъемлемой изоляцией) и страхом смерти. Эти подходы, вместе с вкладами бо­лее поздних теоретиков, таких как Фромм, Мэй, Тиллих, Кайзер и Бекер, дополняют, но не заменяют структурную теорию Фрейда. Великим вкладом Фрейда явилась динамическая модель психики. Включение в нее смерти — вместо страха смерти и принятия смерти — не означает ничего принципиально нового: смерть всегда была там, скрываясь за кастрацией, сепарацией и оставлением. В этом аспек­те Фрейд и последующая аналитическая традиция остались слишком поверхностными. Последующие теоретики внесли корректирующий фактор и тем самым позволили углубить наше представление о чело­веке.

3. ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О СМЕРТИ У ДЕТЕЙ

Наше беспокойство о смерти и наши способы справляться с тре­вогой смерти — отнюдь не поверхностные, легко поддающиеся опи­санию и пониманию феномены. Во взрослом состоянии они также не возникают у нас из ничего. Они коренятся глубоко в нашем про­шлом и претерпевают значительные трансформации в течение жиз­ни, полной забот о безопасности и выживании. Исследования де­тей дают исключительную возможность наблюдать встречу человека со смертью в первозданном виде. Конфронтация ребенка с фактом смертности, осознание им смерти, его ужас перед ней, его пути избегания смерти и обороны от нее, а также его последующее разви­тие, протекающее на фоне страха смерти, — таково содержание этой главы.

На мой взгляд, существует значительное несоответствие между важностью смерти для ребенка и вниманием, уделяемым смерти в науках о детском развитии. Относящаяся к данной теме литература скудна и, по сравнению с обширными источниками по другим ас­пектам детского развития, в лучшем случае поверхностна. Особенно мало эмпирических исследований детских концепций смерти; психо­аналитически ориентированные клиницисты эпизодически пытались заниматься этим вопросом, но, как мы увидим, у них была преду­бежденность, зачастую идущая в ущерб точности наблюдений. Кро­ме того, немалая часть относящегося к делу материала содержится в давних публикациях, зачастую обнаруживаемых вне основного русла литературы по детскому развитию и детской психиатрии. Многим мы обязаны Сильвии Энтони, в монографии которой "Открытие смер­ти в детстве и позднее"1 дан прекрасный обзор и анализ литературы, содержащей факты исследований и наблюдений.

Собственная клиническая работа, а также изучение работ других исследователей привели меня к ряду выводов:

1. Всякий раз при достаточно тщательном подходе к изу­чению вопроса исследователи обнаруживают, что детей чрез­вычайно занимает тема смерти. Беспокойство детей о смерти носит всепроникающий характер и оказывает далеко идущее воздействие на их переживания. Для них смерть — великая загадка, а преодоление страхов беспомощности и уничтоже-

ния — одна из основных задач развития; что же касается сек­суальных проблем, то они вторичны и производны2.

2. Дети глубоко озабочены смертью, и эта озабоченность возникает в более раннем возрасте, чем принято думать.

3. Осознание смерти детьми и используемые ими спо­собы справляться со страхом смерти различны в разном воз­расте и проходят через определенную закономерную после­довательность этапов.

4. Адаптационные стратегии детей неизменно базиру­ются на отрицании; можно предполагать, что мы не рас­тем — вероятно, не можем расти — в непосредственном контакте с фактами жизни и смерти.

Всепроникающий характер озабоченности смертью у детей

Фрейд верил, что дети полностью поглощены безмолвным иссле­дованием сексуальности, вопросом "Откуда?" и что это главным об­разом и создает пропасть между ребенком и взрослым. Однако име­ются многочисленные свидетельства, что вопрос "Куда?" также очень активно занимает нас, пока мы дети, и продолжает звучать у нас в ушах на протяжении всей жизни; мы можем прямо задаваться им, бояться его, игнорировать, вытеснять, но не можем от него освобо­диться.

Мало кого из родителей или воспитателей маленьких детей не за­ставали врасплох внезапные, неожиданные вопросы ребенка о смер­ти. Однажды, когда мы с моим пятилетним сыном молча прогули­вались по пляжу, он внезапно поднял взгляд на меня и сказал: "По­нимаешь, оба моих дедушки умерли до того, как я успел с ними встре­титься". Похоже, это заявление было "вершиной айсберга". Явно он долго размышлял об этом внутри себя. Я спросил его, как мог мягко, насколько часто он думает о подобных вещах, о смерти, и его ответ, произнесенный непривычно взрослым тоном, ошеломил меня: "Я никогда не перестаю думать об этом".


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная